Небо в сером, полное печали,
Даль для нас, а для кого-то
близь.
Близь для тех, кто нынче
замолчали
И по райским кущам
разбрелись.
Райских яблок эти заслужили,
Нам служить до кущ ещё служить.
Из атаки выходить, как в
мыле,
То есть выживать и как-то
жить.
Пусть не кущи, только лучше
всё же,
Предаваться на земле мечтам.
И мечтал я под обстрелом лёжа…
Зная, погуляю я и там.
А почему, да кто поймёт,
Не видно признаки и знаки.
Кого не срежет пулемёт,
Кто в первой же умрёт атаке.
Кому досталось в перебор,
Кто без царапинок тут выйдет.
Смерть на кого глядит в упор,
А есть в упор кого не видит.
Кто это назовёт — судьбой,
А кто-то может быть и роком.
Кого-то, хоть закрой собой,
А он поймает пулю боком.
В нас много разного всего —
От цвета волоса, до званья.
Смерть выбирает взять кого?
… И легче от того незнанья.
Не мысль в нём поражает, а
объём.
Есть тишина, что говорит о
многом.
И есть слова, в которых ни о
чём.
Есть взгляд пустой, а есть и
с пониманьем,
Глаза в глаза смотри и отличишь.
И даже есть притворные
рыданья,
Что не от боли, для обмана
лишь.
Есть много что не так, как видим,
слышим,
Между людей достаточно игры.
Слова порой, что стук дождя
по крышам,
Горящий взгляд — лишь отблеск
мишуры.
Так пахнет пряно.
Зиме дорога мать-честна,
В кювет и прямо.
Там заблудится ей в тайге,
Средь сосен, елей.
И растворится вдалеке,
В разгар капелей.
Весна — сезон дарить цветы,
Сезон влюбляться.
От женских ножек красоты,
В грехи срываться.
В ней не помогут, хоть зови —
Бандиты, власти.
Ты пропадаешь здесь в любви,
Как в волчьей пасти.
Бегут, почти летя, и женщины,
и дети.
И, кажется, теперь всё будет
так всегда,
Не будет никогда и тишины на
свете.
Такая вот весна, вокруг бушует
май,
Ударная волна, не менее
бушует.
И детский голосок: «Ты, мам,
не умирай».
И маминым платком он рану ей
бинтует.
Так кажется сейчас, как будто
проклят мир,
Господь махнул рукой, увы, не
получилось.
«Мной цель поражена» — врывается
в эфир,
Как будто ничего такого не
случилось.
А мир, открывши рот, рассматривает
то,
Как кровью истекла бинтуемая
мама.
И страшно среди них, и рады
кое-кто,
Как комитетчик.
Достали просто упыри,
Твоих овечек.
Стояли б в праздник по
церквям,
Под лика светом.
Но дьявол больно был упрям,
И скор при этом.
И братья наши перешли
К нему в служенье.
Сегодня вниз ты не смотри,
Там лишь сраженье.
Увы, не лучший пробил час,
Как в лёд на встречке.
Прости, как волки все сейчас,
Твои овечки.
Врага
и гоним, и грызём,
И
сами в мыле.
Верны
тебе при этом всём,
Как
раньше были.
Ну что за жизнь, что влево, вправо,
Впросак опять же попадёшь.
И будешь, как всегда,
неправым,
Хотя ничуть и не соврёшь.
И ты стоишь, обескуражен,
Неужто есть и в правде ложь.
Как будто клоуном наряжен,
И в окружении святош.
Живётся беспросветно, немо,
Слезою ест твою щеку.
Вот было б так, что все
проблемы,
Какое имя дать щенку?
Где-то слышно похорон медь,
Словно хочет разбудить Бога.
Очень трудно обмануть смерть,
Где подходов у неё много.
Для кого-то он был сын, брат,
Или, может быть уже, мужем.
У Господних он стоит врат,
А у нас с кутьёю спирт в
ужин.
Про него хороших слов рой,
Что характер был прочней
стали.
Он покинул на земле строй…
А другие в этот строй встали.
Вот я и дома, в окнах солнце — грея,
И оживляют зайчики паркет.
И так тепло — излишня
батарея,
Разобраны уже рюкзак, пакет.
В последнем есть еда ещё на
сутки,
А значит, в магазин мне не
бежать.
Так хорошо мне в этом
промежутке,
Подушкой манит на себя
кровать.
И дом и я соскучились до
жути,
А вытяжка на кухне просит —
дым.
Чай, папироса… Растворюсь в
уюте,
И наплевать, что стал как сыч
седым.
Я не пью давно этила —
Напрочь завязал со злом.
Почему-то вот скрутило,
И затянуто узлом.
Льют то в вену, то подкожно,
Вот проколы там и тут.
Было умереть возможно…
Только вот мне не дают.
Застонал — не прокатило.
Что творится? Боже мой!
И вязала та же сила
Узел, видимо второй.
За меня тут всё решают,
Умереть, не умереть.
Что-то в ампулах мешают,
Чтобы дальше мог болеть.