Я утро начинаю, как всегда,
Умыться сразу в ванную, где
склизко.
Плитой для чая греется вода,
Таблетки принимаются по
списку.
Последняя оставлена во рту,
Слюны чтоб проглотить мне не
хватило.
А за окном весна и всё в
цвету,
Пора весны, конечно, это
сила.
Задумался, смотрю на голубей,
Как во дворе асфальт метёт
Егорыч.
Мне шепчет мозг — таблетку то
запей,
А мне её давно привычна
горечь.
Они описывают это,
Согнувшись над листом дугой.
Про смерть у этого поэта,
Про жизнь считает же другой.
У одного там «…люди, кони…»
Другой про «…тумбочка,
кровать…»
И жизнь, и смерть в одном
флаконе,
А потому, чего гадать.
Вновь ночью пламя где-то рдело,
Рвало опять земную твердь.
По окончании обстрела,
Напишут вновь про жизнь и
смерть.
Живя как будто на пожаре,
Под беспилотники долбёж.
Что в Белгороде, в Краснодаре…
О чём стихи… Понятно всё ж.
Они живут все сами по себе,
А мы для них всего лишь те,
кто рядом.
Им только бы забраться в шкаф-купе,
И за тобой следить сквозь
щелку взглядом.
А ты, ища, перевернёшь весь
дом,
И выпьешь тридцать капель
корвалола.
Понаблюдает, вылезет потом,
С достоинством наследника
престола.
Потом ему ты сколько ни
внушай,
Он слушает тебя всего в пол-уха.
Он как тот муж, который шалопай,
Но не носки, везде комочки
пуха.
Не благородней, но вернее
пёс,
Ведёт себя отнюдь, как не
вельможа.
Ты встал, тебе он тапочки
принёс,
Которые он сам стащил похоже.
Горя от благодарности лизнёт,
А если не спасаешься, залижет.
И линию свою не часто гнёт,
Не сделает и вид — тебя не
слышит.
И смерть твою проспит скорее
кот,
Не знаю, врут иль правду
говорят ли.
Собака — эта к холмику
придёт,
А кот, как ты умрёшь, уже
навряд ли.
Там место сладкое в трамвае,
Всё не поделят меж собой.
А я стою, не унываю,
Но с в кровь искусанной
губой.
И то смешно, но не хохочется,
Вниз настроенье — до нуля.
А этим двум, ну так не хочется
—
Жить, чьи-то нервы не трепля.
Всё больше, глядь, они
расходятся,
Ну не убьют и, хорошо.
В домах иконки с Богородицей,
Свеча в стакане небольшом.
Домой придут, в углу
помолятся,
А я приду, в углу напьюсь.
Они считают, тем отмоются,
А я и мыться-то боюсь.
Сидишь на балконе покоя не чая,
А рядом же Третья идёт
мировая.
Хоть это не всякий поймёт.
Сосед же смеётся, гуляя с
собакой,
Ведёт на песочницу типа —
покакай,
Песок для детей, идиот.
Но ты понимаешь, куря на
балконе,
Что всё, как и в прошлом, ну
разве что кроме —
Летающих больше смертей.
И те же, как в прошлом,
солёные слёзы,
И также виски у солдатов
белёсы,
Что снега, похоже, белей.
С утра телевизор,
насмотришься сводки,
И сразу захочешь, без закуси,
водки.
Всех тех, кто погиб,
помянуть.
Всё портит сосед, что гуляет
с собакой,
А выпьешь — всё точно
закончится дракой.
Ты стар, но успеешь раз
пнуть.
Вроде сон, а может явь,
Разве разберёшь.
Через реку снова вплавь,
Всё под свист, долбёж.
Булькнет пуля чуть правей,
В метрах двух снаряд.
Ближе к смерти тут скорей,
Дальше от наград.
А до берега чуть-чуть,
Проявляю прыть.
Чтобы мне не утонуть,
Чтобы всё ж доплыть.
Чем закончится оно,
В сне иль наяву.
Толи правда толь кино,
Где ещё плыву.
Погибают и свои,
Редкость тут ничья.
Как закончатся бои…
Может высплюсь я.
Мир ни разу не добр, он довольно жесток,
Как не знать нам об этом в
России.
Из окопа одни всё глядят на
восток.
И на запад всё время другие.
Изначально такое у нас
повелось,
И уже не изменишь того ты.
Потому и сегодня средь
лесополос,
Тут и там всё окопы и доты.
Ночь даёт отдохнуть им хотя бы
чуток,
Снятся сны им обычно плохие.
А проснувшись одни всё глядят
на восток.
Всё на запад, на запад другие.
Осень, шорохи колёс,
Что разбрасывают брызги.
Дождик так многоголос,
И слышны сквозь слёзы визги.
Этот звук от тормозов,
Где успели, не успели.
Справа столбик расколов,
Влево вывернуть сумели.
Как и осень, этот путь,
Где погода бесшабашна.
Лишь доехать как-нибудь,
Пусть и ехать очень страшно.
Раз решили, так и быть,
Всё по-русски, не иначе.
Ненавидеть и любить,
Заходясь ночами в плаче.
Не то споткнулся — был неловок,
Не то досталось всё же мне.
Смотрел на выводок полёвок,
(Ещё рожают на войне).
Себя тихонечко ощупал,
Чуть приподнялся — цел
скелет.
А рядом муравейник-купол,
Для них войны как будто нет.
Паук, стараясь, суетится,
Ну да, обед же на кону.
В ветвях поёт о чём-то птица,
И ясно что не про войну.
Рванул снаряд, как будто
Этна,
Средь дня создав кусочек
тьмы…
Оно довольно так заметно,
Что здесь воюем только мы.
Когда не призовут, то сам пойду,
Ведь не было отказников в
роду.
И нарушать традиции не смею.
Отец и дед ходили на войну,
И я такое, значит, потяну,
Куда пошлют: в пехоту, в батарею.
Есть просто вот такое у
мужчин,
Повоевать есть множество
причин.
И важные, по-моему, причины.
У женщин лишь один вопрос — зачем,
И из иных мир состоит систем.
Душевные в них выстрелы и
мины.
У нас же, мужиков, всё то
металл,
Его на прочность каждый
испытал.
Где плавился свинец за
гаражами.
И если нужно два шага вперёд,
Сознание — что может быть
умрёт.
При этом не в постели и в
пижаме.
И радость от физических побед,
Я не слабей, чем был отец и
дед.
У мужиков традиция такая.
Священней нет, чем Родина,
семья,
И ты для них защитная броня…
Так думали, на ленточку
шагая.
Вы улыбнулись в очереди мне,
Я в пол упёр стеснительный
свой взгляд.
Ведь я давно не принц, что на
коне,
И пусть зажили раны, но
болят.
У вас ещё немало будет
встреч,
Всё в этом мире только
молодым.
Они любовь способны уберечь,
А для меня любовь всего лишь
дым.
А вам сейчас же нужен лишь
огонь,
Чтоб пальцы, тронув вас, как
будто жгли.
Как дамы все не любите
тихонь,
Ну а во мне остались лишь
угли.
Я чем-то перед вами виноват.
Но сделал бы счастливей вас
втройне.
И полюбил лет сорок так
назад,
Увы, любить сегодня поздно
мне.
Заучил очень твёрдо,
Где скандал, где бардак.
С разворота бей в морду,
А иначе никак.
А не так, то затопчут,
Панихид не споют.
И посадят на копчик,
Или в позу верблюд.
Обещаешь — то делай,
Пусть была-не была.
Не на слово будь смелый,
А всегда на дела.
В драке главное — стойка,
Чтоб удобнее бить…
Но с любимою только
Обожать и любить.
Хочу быть с содранной
коленкой,
Сбегать с уроков в гаражи.
Подраться вновь с соседкой Ленкой,
Что целый век потом дружить.
За двойку получить от мамы,
А дед потом чтоб пожалел.
Мечтать уехать на Багамы,
Где кроме игр других нет дел.
И есть всегда одни конфеты,
Другое — это не еда.
Хочу, чтоб было вечно лето,
И чтоб каникулы всегда.
А утром с Лёней на рыбалку,
Ловить здоровых окуней.
И отпускать, поскольку —
жалко,
Ну, а уха — да чёрт бы с ней.
Чтоб вдруг седины потемнели,
И не росла чтоб борода.
Не убирать своей постели,
Ни по утрам и никогда.
Хочу… Но вдруг стрельнуло в
спину,
И всё забылось, что хочу.
Я даже стул уже не сдвину…
А значит завтра мне к врачу.
Вот такие ночи, ночки,
Рифмы льются, как вода.
Утром ни единой строчки,
Я не вспомнил никогда.
Что там не было и было,
На поверхности круги.
Может что-то про — любила,
Про слезинку вдоль щеки.
Хоть убей, не помню строчки,
О хорошем? О плохом?
Тонут в снах поодиночке,
Или целым же стихом.
Восхищенье и страх,
Где ты встретишь такое
сплетенье.
Здесь в горах, здесь в горах.
Где твой пафос становится
тенью.
Ты не знал — здесь поймёшь,
Что ты стоишь и стоишь ли
что-то.
Не проходит мухлёж,
Не прикроет твой страх и острота.
Даже если наверх,
Ты добрался до самой вершины.
Неестественен смех,
Но зато натуральны морщины.
И в горах не соврёшь,
А все люди как окна прозрачны.
Плох ты или хорош,
Здесь решается лишь однозначно.
Где грустная жизнь там и грустные песни,
Любое веселие — враг.
И как не смеши, но в улыбку, хоть
тресни,
Не сложатся губы никак.
И чайкою сложены чёрные
брови,
И словно заноза в душе.
Он в детстве боялся слезинок и крови,
Сейчас не боится уже.
До весточек часто проходят
недели,
Два слова «нормально», «живой».
А мы бы, конечно, обняться хотели.
Увидеть — заходит домой.
Поймут, не осудят лишь только
кто в теме,
Чей там или сын или зять…
Когда-то закончится грустное
время.
И буду смеяться опять.
Как мне плохо никого не
волнует,
Но тогда, что о том говорить.
Безразличие своё обоснуют,
А в конце могут и пошутить.
Так что лучше оставайся мне с
болью,
Чем стоять у закрытых дверей.
Может раны, что посыпаны
солью,
Заживают гораздо быстрей.
