Все в чаше перемешаны одной.
Где радость, и печаль друг с
другом в споре,
Такой в России праздник есть
весной.
А где-то там хотят, чтоб мы
забыли,
И в день девятый был обычный
май.
Когда цветов мы не несём к
могиле,
И слов не слышно, что «не
забывай».
Известно, в чём желание
паскудин,
Мечтающим о том со стороны.
Как только Май Девятое
забудем…
Десятого не станет и страны.
Лишь растворимый кофе пью,
Хотя про молотый и знаю.
Последним разорю семью,
Но я семью не разоряю.
А в растворимом минус сплошь,
Куда полезней выпить чаю.
Я мог узнать бы то, что хошь,
Но и на день вперёд не знаю.
В потустороннее канал,
Так недоступен неимущим.
Я всё б о будущем узнал,
Но нет, увы, кофейной гущи.
Ты мог бы сдаться, кровь текла рекой,
И до своих не просто так
добраться.
Но думал о себе, что не
такой,
И это выражаться если
вкратце.
Пополз к своим без шансов тех
почти,
Что разглядеть не каждому
даётся.
Была и не дорога впереди,
А так кусты сплошные и
болотца.
Теперь врагами были комары,
Что допивали то, что
оставалось.
И горами казались те бугры,
Пекло и солнце словно
издевалось.
Из лужи пил, как после гонки
конь,
А также ел, казалось, что
съедобным.
Оставлена давно тобою бронь,
Попутчиком что стала
неудобным.
Так полз к своим почти-что
суток шесть,
Внутри держала лишь надежда
стержнем.
Остались таже жизнь, и таже
честь,
Но никогда уже не будешь
прежним.
И смерти слышен гогот.
То мой Иисус и твой Аллах,
Нам победить помогут.
Они и с нами, и за нас,
И что тогда бояться.
Их чётко слышится приказ —
Врага давите, братцы.
Кто русский, кто чечен, абхаз
—
Неважно то для боя.
И если двое те за нас,
Все бьёмся за святое.
Рванули вдруг айтишники,
актрисы,
Певцы, а вслед поэт, что был
хвалим.
Все те, что вдруг свалили,
словно крысы,
Бегите, вам давно пора к
своим.
В Америке кто, в Грузии кто,
в Польше,
И этим до безумия горды.
Как ни считай, осталось всё
же больше,
Да и плотнее стройные ряды.
Он ей, как корью, заболел,
И видел жизнь лишь рядом с нею,
Не понимал: «Я ей болею».
Из рук валилась груда дел.
В душе живого нет следа́,
И в голове сплошная каша.
Любви довольно горька чаша,
Та безответная когда.
И с каждым днём всё крепче
нить —
О ней он думал ежечасно,
Не понимая, как опасно,
Порой бывает полюбить.
Ей всё равно, тут хоть кричи.
Его родных постигло горе —
Любовь всегда страшнее кори…
И не спасли его врачи.
И даже умереть везёт кому-то,
Без боли и без судорог — за
миг.
И не проходит даже и минута,
Душа шагает к небу напрямик.
Закончишь разговор на
полуслове,
И пуля внутрь войдёт, скелет
дробя.
Пока ещё в тебе движенье
крови,
Что в землю истекает из тебя.
Не вспомнится тебе ни птичий
гомон,
Ни даже голос матери твоей.
Мгновенье — будешь смертью
окольцован,
Как кольцевал когда-то
голубей.
От страха даже ты не
поседеешь,
Весь расстрелять не сможешь
арсенал.
И ни о ком подумать не
успеешь,
Что смерть через мгновение —
кто знал.
Пока живём не думаем про это,
А я давно прокладываю путь.
Мечтаю было чтоб, как у
поэта:
«Не умереть, а просто так
уснуть».
Но пока не бомбили,
Мы Европу чего-то.
А могли бы в могиле,
Закопать их в два счёта.
Если станем жестоки.
Это просто харам же,
Да, враги будут в шоке,
Но друзья будут там же.
Не Израиль мы явно,
А живём мы в России.
И не Рейх мы подавно,
Тот, что в сороковые.
Бьём врага не спеша мы,
И не взята столица.
То, не ролик рекламы,
Потому долго длится.
То время беззаботное,
Война и та всего игра.
Как минимум все ротные,
И генералов полдвора.
Но маму в час обеденный,
Не мог ослушаться любой.
Когда обеды съедены,
То продолжался снова бой.
Лентяи безобразники,
Для крови сок смородины.
И даже третьеклассники
Шли в бой за ради Родины.
И были там Рейхстагами,
Дома со стройплощадками.
Бежали к ним зигзагами,
И брали их десятками.
Но это был всего пролог,
Как в школе учат гласные…
И кто тогда подумать мог,
Что игры ненапрасные.
