Переписка

Мы каждый один, но у нас переписка.

То слово и смайлик с улыбкой, сердечко.

Сегодня же так, пусть друг к другу не близко,

Но можно другому закинуть словечко.

Соврать так легко — я стою на балконе,

Хотя нет балкона, есть только окошко.

А можно про город — сегодня в Лионе,

Решила слетать в выходной на немножко.

Мне пишет в ответ, что сейчас в ресторане,

Не очень хотелось готовить, на ужин.

Поют, не пойму, молдоване, цыгане,

Зачем-то взял кофе, который не нужен.

Седло от барашка «Мерло» запиваю,

Подумать бы надо, что взять для десерта.

Я вру, что колечко себе выбираю,

Вот жду заключенья на камень эксперта.

Конечно, друг другу сегодня соврали,

Лион от меня и в бинокль не видно.

А он всё меню подсмотрел в сериале…

Он врал, я врала, потому не обидно.

Одна на всех

А вспомнишь было как — сойдёшь с ума,

Мы были там, но так не посходили.

Вокруг как кучи мусора дома,

Скелетами стоят автомобили.

 

Мы думали, что в чистую вошли,

Вот только в окружении оказались.

Мы были злы, мы были все в пыли,

Мы к этим кучам мусора прижались.

 

Когда казалось, всё идёт ко дну,

И не прорваться как нам там не жилясь.

Мы покурили тут на всех одну,

И потому ещё сильней сплотились.

 

Мы прорвались сквозь этот шквал огня,

Был чёрен воздух, словно пиво «Гиннесс».

Не знаю даже, вынес кто меня,

А может даже я кого-то вынес.

 

Возможно, помогло нам божество,

А может быть, нам помогло не это.

Но помниться сильнее мне всего,

Одна на всех, до фильтра, сигарета.

Они обыкновенные…

Всё слышно было и через стекло,

Которое ещё нам не разбили.

А время, как-то нехотя текло,

Горели урны и автомобили.

 

Ты думаешь, что это был Париж?

Сейчас ты ошибаешься похоже.

Пока ещё по-русски говоришь,

А завтра за него дадут по роже.

 

И слово стало проклятым «Майдан»,

Всего за день испошленное ими.

Их лица были злы не по годам,

Такими старики бывают злыми.

 

У них на слух знакомым был язык,

На русский слух немного комедийный.

К такому киевлянин не привык,

Что бывший коммунист, что беспартийный.

 

А те перевернули всю страну

И вывернули тут же наизнанку.

А ночью отдавали дань вину,

Затем же убивали спозаранку.

 

И всё неслось, как тот девятый вал,

Так строем шли крикливы и ершисты.

Тут даже и ребенок понимал…

Они обыкновенные нацисты.

Письмо никому

А знаешь, сколько раз смерть мимо проходила,

Свистела или там жужжала в небесах.

Спасала каждый раз неведомая сила,

И жизнь, всё шла и шла, как стрелки на часах.

 

И всё-таки когда вопросы задаются,

Хотя день смерти знать — что песня для глухих.

С посудою есть толк, купить за сутки блюдца,

Пред тем, как разобьёшь последнее из них.

 

Письма ты не пошлёшь о том: «Умру, мол, завтра»,

Да глупо и писать такую дребедень.

Раз воин и мужик, ни раз не Клеопатра,

Откуда знать тебе про следующий день.

 

Да по любому то, случится пусть внезапно,

Чтоб пульс мой не скакнул куда-нибудь за сто.

Ведь ясно что с большим я больше крови капну,

А дырочка от пуль — не телом под авто.

 

К тому же рассуждать о смерти и не стоит,

Светлее и умней: как встречу, обниму.

От мёртвого письмо, любое лишь расстроит.

В кармане есть конверт, где адрес «никому». 

Цена запретного плода

От вкуса запретного пло́да,

Они были просто пьяны.

Счастливы, как не были сроду,

Пока не узнали цены.

 

Что есть настоящая драма,

Ни мне, ни тебе не узнать.

У Евы была, у Адама,

А наши, лишь повод орать.

 

Представь, что теряется нечто,

Чего не познает никто.

Что жизнь вдруг их стала не вечна,

Числом на бочонке лото.

 

Внизу лишь три месяца лето,

Кончается жизнь у могил.

А знал бы, чем кончится это…

Адам — то бы древо срубил.

Круговорот

Совсем одряхла зимушка-старушка,

Пора-пора ей шепчет солнце в ушко.

И вместо снега дождик с неба льёт.

Она молчит, что скажешь тут на это,

За ней весна стоит, а следом лето.

Такой в природе вот круговорот.

 

Да люди окончательно уходят,

А время года только хороводит.

Жаль, не у нас так, честно говоря.

Пройдёт весна, за ней жарища лета,

За спинами маячит осень где-то…

Зима же ждёт прихода декабря.

 

Достанем снова шубы, шарфы, шапки,

И с холодом начнутся игры в прятки.

И дым польётся струйкой из трубы.

Зимою можно не беречь фигуру,

Съесть целый торт в охотку или сдуру,  

Мы в холода на сладкое слабы.

Никому

Никому и на хер я не нужен,

И моя с ошибками строка.

Снова ночью рифмами разбужен,

И пишу, увы, не на века.

 

И который год так снова, снова,

Лист мараю я как идиот.

И за словом пишется мной слово,

В строчки, что никто и не прочтёт.

Небо в сером

Небо в сером, полное печали,

Даль для нас, а для кого-то близь.

Близь для тех, кто нынче замолчали

И по райским кущам разбрелись.

 

Райских яблок эти заслужили,

Нам служить до кущ ещё служить.

Из атаки выходить, как в мыле,

То есть выживать и как-то жить.

 

Пусть не кущи, только лучше всё же,

Предаваться на земле мечтам.

И мечтал я под обстрелом лёжа…

Зная, погуляю я и там.

И легче от того незнанья

А почему, да кто поймёт,

Не видно признаки и знаки.

Кого не срежет пулемёт,

Кто в первой же умрёт атаке.

 

Кому досталось в перебор,

Кто без царапинок тут выйдет.

Смерть на кого глядит в упор,

А есть в упор кого не видит.

 

Кто это назовёт — судьбой,

А кто-то может быть и роком.

Кого-то, хоть закрой собой,

А он поймает пулю боком.

 

В нас много разного всего —

От цвета волоса, до званья.

Смерть выбирает взять кого?

… И легче от того незнанья.

Порою пустота

Порою пустота за монологом,

Не мысль в нём поражает, а объём.

Есть тишина, что говорит о многом.

И есть слова, в которых ни о чём.

Есть взгляд пустой, а есть и с пониманьем,

Глаза в глаза смотри и отличишь.

И даже есть притворные рыданья,

Что не от боли, для обмана лишь.

Есть много что не так, как видим, слышим,

Между людей достаточно игры.

Слова порой, что стук дождя по крышам,

Горящий взгляд — лишь отблеск мишуры.