Написал я как смог Александр Сидоровнин
Что ж читатель – глумись.
Знаю путаный слог,
Но такая и жизнь.
Всё желтело, ну, кроме что сосен,
В перелесках и в нашем саду.
Не жалеет всё летнее осень,
Как и в этом, так в каждом
году.
У сезона есть своды из правил,
Умирает как будто бы сад.
Лист, слетевший в лицо мне,
ударил,
Будто я был во всём виноват.
Промолчал я, как будто
согласен,
Что тут спорить, доказывать
что.
Шёл по саду, что был так
прекрасен,
Руки спрятав в карманы
пальто.
В киоске, где в названии ЛИТ,
На Невском прямо, дальше
вбок.
В витрине книжечка стоит,
С названьем броским «Новый
Блок».
Поскольку ехать мне домой,
Чтоб не скучать под стук
колёс.
Чуть обкорнал бюджет я свой,
И книгу с гордостью понёс.
Часов двенадцать до Москвы,
В руках поэзий океан.
Где про скелеты и шкафы,
Затем про глину и саман.
***
Текли страница за страницей,
В душе лишь дым, но без огня.
Нельзя в вагоне материться.
А там и родины столица,
Где поезд выплюнет меня.
За что судьба такая злая,
Я лишь купил, и грех мой мал,
Ни одного из них не зная,
Там ни стихи, а боль зубная.
Пусть и читал, то понимал.
Присмотришься — вроде славянские лица,
И блюда, привычки, совсем как
у нас.
Была и формальной меж нами
граница,
Что линией боя вдруг стала
сейчас.
Служил я с такими на Дальнем
Востоке,
И пил из бокалов, стаканов,
пиал.
И чтоб они были особо
жестоки,
Признаться, такого я не
замечал.
В пятнадцатом, где-то
примерно в начале,
Где топчется только весна у
дверей,
Меня, что в Донбассе, друзья
уверяли,
Что хуже не видели в мире
зверей.
Похожи в одетом, такие же в
голом,
От самой макушки до низа ступни,
Но бьют по автобусам,
садикам, школам,
А может и правда… не люди
они.
Уходил, оставил деньги,
От военного контракта.
Тяжело нам в деревеньке.
Переехать в город как-то.
Оба тянем еле-еле,
Чаще думаем о Боге.
Чуть походишь — и в постели —
Ломит спину, ломит ноги.
Сам пошёл бы, был бы молод,
Чтобы рядом с сыном биться…
Надо, надо, надо в город —
Близко скорая, больница.
Но супруга ни в какую,
В жизни часто так бывает.
Вещи только упакую,
А она их разбирает.
Дым над крышей так и вьётся,
Иногда дойдём к соседям…
Как найдёт, когда вернётся?
Вот вернётся… Переедем.
***
В телик смотрим близоруко,
Больше ясно в ленту ТАСС…
Ведь была права супруга,
Как наш сын найдёт-то нас.
Играя,
как в пинг-понг словами,
Не отдаём себе отчёт,
Что слишком резки временами,
И как река не всё течёт.
Бывает даже, что порою,
Слова твои больнее грыж.
И думать надо головою,
Когда о чём-то говоришь.
Как платежи до смерти ЖЭКу,
Ноль пять минут, что каждый час.
Что раз сказал ты человеку,
В нём повторится много раз.
Нет в поле кроватей, палат,
Но тем же здесь заняты делом.
Одеты не в белый халат,
Повязки с крестами на белом.
Идут по кровавым следам,
Спасают чего нет дороже.
Не легче, чем штурмовикам,
И этим с повязкою тоже.
Ползком или где в перекат,
Искать — может, жизнь в ком-то
тлеет.
Там враг не жалеет солдат…
И ангелов тех не жалеет.
Смерть пальцы, считая, загнёт,
Плевать ей, кто в касках, не
в касках.
И в личный запишет доход,
Погибших с крестом на повязках.
Сейчас уже темнеет рано,
И вечера совсем не жарки.
Но всё сильнее ноют раны,
То бурной юности подарки.
То были годы, где не страшно,
Где очень краткие печали.
Когда мы жили бесшабашно,
И многого не замечали.
Чужую боль, чужое горе,
Поймёшь, сравнив лишь со
своими.
Когда в больничном коридоре,
Твоё выкрикивают имя.
Чуть грустно вообще-то,
Ночь скоро удлинится.
В полях рулоны лета
От скошенной пшеницы.
Зелёные причёски,
Редеют под ветрами.
И лета отголоски,
Мы вытопчем ногами.
И жизнь короче стала,
Пусть не на год, на лето,
Что сходит с пьедестала…
Так грустно вообще-то.
Время десять утра,
Ощущается, словно как пять.
И вставать не пора,
А напротив, лишь спать
начинать.
Да, бывает вот так,
Перепутаны ночи и дни.
Ты вдали от атак,
Но всё думаешь, как там они?
Незнакомый тебе,
Тот боец ни лицом, ни ФИО,
Но тебе по судьбе,
Этой ночью страдать за него.