Отец старался и учил,
Что важно и неважно.
Чем мы отличны от горилл,
Построчно, поэтажно.
Что есть там Родина, друзья,
И прочее такое.
А сын считал: «Всё знаю я,
Оставь меня в покое».
Он всё смеялся над отцом,
Смотрел куда-то в даль там.
Пока не встретился лицом
С реальности асфальтом.
Не получается, и вот.
Любовь приблизится и ножиком,
Им как по сердцу полоснёт.
Такая рана не бинтуется,
Врач лишь руками разведёт.
Любовь подсмотрит, где целуются,
И между губ добавит мёд.
Когда закончится свидание,
Оставит в сердце коготок.
Мокры подушки от рыдания,
Но есть и радости чуток.
Она как вера православная,
Что существует вне систем.
Любовь из чувств, конечно, главная,
Старайся сам себя беречь.
Ограничений нет у рейса,
Не самолёт же, а картечь.
А там смотря как карта ляжет,
Змеёй пролезет между плит.
Господь, возможно, и «отмажет»,
А будет занят — проглядит.
А потому старайся, милый,
Пригнись, когда стреляет враг.
Пусть только над его могилой,
Какой-то их полощет флаг.
До дыр иконы промолили,
По одиночке и гурьбой.
Тем помогли, чем были в силе,
Теперь лишь дело за тобой…
Ты лишь на Бога не надейся,
Старайся сам себя беречь.
Не догадаться, нам изначально,
Оно на вечер иль навсегда.
И будет утром совсем
печально,
Или напротив — а, ерунда.
И будут дальше свиданья, встречи,
Цветы и тортик по выходным.
И слёзы ночью — себя калеча,
И мир предстанет совсем иным.
Когда ты выпил ведро иль
штофик,
Тогда и чувства почти с
любой.
Любовь тогда лишь, когда не пофиг,
На ночь, до смерти она с
тобой.
Фильм не снимают тут же.
Здесь так опасно с понтом,
Здесь беспонтово лучше.
Ухнуло — пригибайся,
Как при команде — воздух.
Страшно (себе признайся),
Здесь не на море отдых.
После легенду свяжешь,
Как поступал ты круто:
Ухнет, а ты фиг ляжешь
(Будешь втирать кому-то).
Дальше ещё о чём-то,
Можешь соврать — не суд же.
Там же, прошу — не с понтом,
В бой беспонтово лучше.
Только бы мимо залпы,
Пулей пусть в грудь не било.
Чтобы не рассказал бы…
Верим, что так и было.
Пустилось сердце словно в
бег.
Как воспитать ребёнка-зверя,
Вдруг смог родитель-человек.
Жаль, лишь в последующем суд
божий.
Окошком в ад мне монитор —
На человека там похожий,
Людей расстреливал в упор.
Тянусь, не глядя, к
папиросам,
Но пальцы в пляс — не прикурить.
Всё задаюсь себе вопросом:
Как от людей их отличить?
Я читаю для тех — на галёрке.
Вам бы только придраться к
словам,
Вы по жизни хитры, даже
вёртки.
Только я вон из этих — простых,
Тех, что, издали слыша
внимают.
Не для вас, не для вас, а для
них,
Мои губы сегодня читают.
Вы умрёте, как, впрочем, и
мы,
В мыслях строю всегда
параллели —
Шли встречать Его только волхвы…
Что на первых рядах не
сидели.
При этом каждый с бугая.
Как три студента на второе,
А то второе — это я.
Своих намерений не прячу я,
Там, где ничья — не тот итог.
И потекла вода горячая,
Точнее даже кипяток.
Они же сами напросились,
А я, как есть, всегда готов.
И точно так, как вместе
бились,
Мы убегали от ментов.
Судьба моя, как есть,
незрячая,
Куда не кинется беда.
Во мне кипела кровь горячая,
Но это было аж когда.
Или точно — никогда.
Чувства, словно половодье,
Били в разума борта.
Вы смотрели как-то сбоку,
И не факт, что на меня.
И прерывисто, глубоко,
Я дышал себя кляня.
И сказать не получалось,
Словно нету языка.
Сердце же галопом мчалось,
И трясло меня слегка.
Взгляд вы бросили с
прохладцей,
И дошло до ватных ног.
Я старался вам признаться,
Но признаться так не смог.
Не признался вам сегодня,
Не признаюсь никогда.
То решение Господне,
Посчитавшим — вы не та.
Только так не уснул.
Вот рассвет на востоке,
Как ножом полоснул.
Окна залиты алым,
Не помята кровать.
Просто думы навалом,
Не давали мне спать.
Всё считал, что найду мол,
Всё же выход во тьме.
Где, во-первых, всё думал,
Об идущей войне.
Во-вторых, о ребятах,
В-третьих, смерти в стволе.
И там, где-то в-десятых…
О любви на земле.