Конфеты

Большой человек, но детство, когда-то давно, но было,

Коленки в болячках, также разбитый качелей нос.

Сейчас всё не так, конечно, умылся французским мылом,

И кажется, что до счастья, как мало кто, он дорос.

 

В десятке шагов от двери лоснится его машина,

Он даже на ней не едет — служебная подойдёт.

Помашет ему в окошко прекрасная половина,

Везут его на машине и явно, не на завод.

 

А вечером, как обычно, почти ресторанный ужин,

Бокал вина из подвала, чтоб был поспокойней сон.

Конечно, он состоялся, и даже жене он нужен,

В которую он когда-то, уверен, что был влюблён.

 

А сны по ночам уводят в такие большие дали,

И сниться ему конечно, что теплится в глубине.

А значит, опять конфеты, что в детстве ему не дали,

Сегодня с зарплаты может купить он их тонны две.

Вагонный разговор

Был поезд. Отходил вокзал.

Под водку с курицей… Не стыдно

Что на душе всё рассказал

Аж до исподнего всё видно.

Ты выйдешь, следом выйдет он,

Проводнику оставив тару.

И дальше двинется вагон,

Искать очередную пару.

Довольно слышали они,

Не наберётся и в читальнях.

От пустословья и брехни,

И до речей исповедальных.

И повелось так с давних пор,

Ведь не осудят, не повесят…

Хотя вагонный разговор,

Порою тянет лет на десять.

Двое

Небогатым жизнь виднее,

Больше солнышком согрет.

А тебя же батарея,

Греет в доме много лет.

 

Жизнь у них в обнимку с небом,

Между вами стен рубеж.

Он счастлив и с чёрных хлебом,

Ты и белый-то не ешь.

 

Посчитать — отличий много,

Всё итожится одним.

Ты по праздникам у Бога,

Он живёт всё время с ним. 

Праздничная тишина

А к тридцати, как правило, свой круг,

Отобранных в общении и в сплетнях.

Легко понять, кто друг, а кто не друг,

И исключить из круга тех, последних.

 

Те, кто остались, словно бы стена,

С такими хорошо, что в радость, в горе.

И с ними незазорно пить — до дна,

Или при всех обняться в коридоре.

 

Звонок мной в этот раз не приглушён,

Нет поздравлений, следом с часом трёпов.

Звонить сегодня редко телефон…

Кто раньше поздравляли, все в окопах.

Восьмое

Кому оно, как ножиком по горло,

А как по мне, в году нет лучше дня.

Без женщин на земле бы было голо,

И холодно, пусть даже у огня.

 

Не каждый, из толпы, из миллиарда,

Над тем подумав, всё-таки поймёт,

Как мир прекрасен, где Восьмое марта,

Как и весна, тянулись круглый год.

 

Брось руки занимать свои дубиной,

Деля одну планету меж людьми.

И подойди к единственной любимой,

Без повода, так просто, обними.

Переписка

Мы каждый один, но у нас переписка.

То слово и смайлик с улыбкой, сердечко.

Сегодня же так, пусть друг к другу не близко,

Но можно другому закинуть словечко.

Соврать так легко — я стою на балконе,

Хотя нет балкона, есть только окошко.

А можно про город — сегодня в Лионе,

Решила слетать в выходной на немножко.

Мне пишет в ответ, что сейчас в ресторане,

Не очень хотелось готовить, на ужин.

Поют, не пойму, молдоване, цыгане,

Зачем-то взял кофе, который не нужен.

Седло от барашка «Мерло» запиваю,

Подумать бы надо, что взять для десерта.

Я вру, что колечко себе выбираю,

Вот жду заключенья на камень эксперта.

Конечно, друг другу сегодня соврали,

Лион от меня и в бинокль не видно.

А он всё меню подсмотрел в сериале…

Он врал, я врала, потому не обидно.

Одна на всех

А вспомнишь было как — сойдёшь с ума,

Мы были там, но так не посходили.

Вокруг как кучи мусора дома,

Скелетами стоят автомобили.

 

Мы думали, что в чистую вошли,

Вот только в окружении оказались.

Мы были злы, мы были все в пыли,

Мы к этим кучам мусора прижались.

 

Когда казалось, всё идёт ко дну,

И не прорваться как нам там не жилясь.

Мы покурили тут на всех одну,

И потому ещё сильней сплотились.

 

Мы прорвались сквозь этот шквал огня,

Был чёрен воздух, словно пиво «Гиннесс».

Не знаю даже, вынес кто меня,

А может даже я кого-то вынес.

 

Возможно, помогло нам божество,

А может быть, нам помогло не это.

Но помниться сильнее мне всего,

Одна на всех, до фильтра, сигарета.

Они обыкновенные…

Всё слышно было и через стекло,

Которое ещё нам не разбили.

А время, как-то нехотя текло,

Горели урны и автомобили.

 

Ты думаешь, что это был Париж?

Сейчас ты ошибаешься похоже.

Пока ещё по-русски говоришь,

А завтра за него дадут по роже.

 

И слово стало проклятым «Майдан»,

Всего за день испошленное ими.

Их лица были злы не по годам,

Такими старики бывают злыми.

 

У них на слух знакомым был язык,

На русский слух немного комедийный.

К такому киевлянин не привык,

Что бывший коммунист, что беспартийный.

 

А те перевернули всю страну

И вывернули тут же наизнанку.

А ночью отдавали дань вину,

Затем же убивали спозаранку.

 

И всё неслось, как тот девятый вал,

Так строем шли крикливы и ершисты.

Тут даже и ребенок понимал…

Они обыкновенные нацисты.

Письмо никому

А знаешь, сколько раз смерть мимо проходила,

Свистела или там жужжала в небесах.

Спасала каждый раз неведомая сила,

И жизнь, всё шла и шла, как стрелки на часах.

 

И всё-таки когда вопросы задаются,

Хотя день смерти знать — что песня для глухих.

С посудою есть толк, купить за сутки блюдца,

Пред тем, как разобьёшь последнее из них.

 

Письма ты не пошлёшь о том: «Умру, мол, завтра»,

Да глупо и писать такую дребедень.

Раз воин и мужик, ни раз не Клеопатра,

Откуда знать тебе про следующий день.

 

Да по любому то, случится пусть внезапно,

Чтоб пульс мой не скакнул куда-нибудь за сто.

Ведь ясно что с большим я больше крови капну,

А дырочка от пуль — не телом под авто.

 

К тому же рассуждать о смерти и не стоит,

Светлее и умней: как встречу, обниму.

От мёртвого письмо, любое лишь расстроит.

В кармане есть конверт, где адрес «никому». 

Цена запретного плода

От вкуса запретного пло́да,

Они были просто пьяны.

Счастливы, как не были сроду,

Пока не узнали цены.

 

Что есть настоящая драма,

Ни мне, ни тебе не узнать.

У Евы была, у Адама,

А наши, лишь повод орать.

 

Представь, что теряется нечто,

Чего не познает никто.

Что жизнь вдруг их стала не вечна,

Числом на бочонке лото.

 

Внизу лишь три месяца лето,

Кончается жизнь у могил.

А знал бы, чем кончится это…

Адам — то бы древо срубил.