Кто мог подумать

Кто думал, что придётся жить,

В такое вот, в такое время.

Что с неба дроны будут выть,

И целить человеку в темя.

Машинам будет всё равно,

Кто виноват, невиноватый.

Захочет если, то в окно

Влетит квартиры иль палаты.

Трястись как в лихорадке твердь,

Как люди на делах допросных.

И будет в беспорядке смерть,

Жизнь забирать детей и взрослых.

Кто мог подумать — будет так,

В пространстве кухни, кабинета.

Что нужно Киев, как Рейхстаг,

Брать чтоб закончилось всё это.

Другое имя

Июль жарой давил на плечи,

Что спасу нет.

Чтоб прогуляться, нет и речи,

Будь хоть раздет.

 

И в сон впадали даже мухи,

И паучки.

Сухи глаза и губы сухи…

Шум у реки.

 

Гадать не надо — это дети,

У них игра.

Когда каникулы на свете,

Им что жара.

 

Она из тел сосала влагу,

До пузырей.

А им хоть что, но в дом ни шагу,

Умрут скорей.

 

А вечерами будут стоны,

Кефирный крем.

Проблемы летнего сезона,

Но вместе с тем —

В их годы были же такими,

Один же крой.

Ну разве что другое имя,

И год другой.

Последний бой

Последний выход. Последний бой.

Тебе в замену вот-вот приедут.

Мог умереть ты здесь в день любой.

В сто раз обидней, когда вот в этот.

И потому ты сегодня злей,

Меняешь чаще ты магазины.

Закончить чтобы тот бой скорей,

Вперёд всё лезешь, обходишь спины.

 

Домой приедешь, там благодать,

На всю катушку ты оторвёшься.

Как пацаны там? Но чтоб узнать…

Им не позвонишь, а к ним вернёшься.

В том, что не один

Была пора, где каждый день, как праздник,

Пусть даже ты немножечко больной.

Простыл же на свидании проказник,

Затем не долечился в выходной.

 

Сейчас друзья позвонят в год два раза,

На день рожденья и на Новый Год.

И прилипает только так зараза,

Больные дни под сотню из трёхсот.

 

И день не вспомнишь — каждый одинаков,

Как близнецы суббота и среда.

Давно не легче даже и поплакав,

Но плачешь по ночам ты иногда.

 

Прошла пора, когда так жить хотели,

Сейчас душа в разводах паутин.

К сестре хожу два раза на неделе,

Чтоб убедиться в том, что не один.

Последняя сигарета

Победим — обещал вернуться,

И с тех пор возвращенья ждём.

С новостями довольно куце,

Знаем — рядом ещё с нулём.

 

Неприятное — «нуль» названье,

Больно близко оно с концом.

Называли хотя бы гранью,

Лучше «фронт», как зовём с отцом.

 

Так и видится вечно это,

Он в окопе под маскплащом,

И последнюю сигарету,

Всё не выкурил там ещё.

Старуха

Сидит всё на крылечке и молчит,

Ну бабка, бабка, что с неё дохода.

Трепала жизнь, и так себе на вид,

Протянет вряд ли больше, чем полгода.

 

Что спросишь, так ни против и ни за,

Так странно, ведь старухи правдорубы.

Слезятся лишь, что выцвели, глаза.

Кусаются в волнении с синью губы.

 

И так, и так, ну что там про войну?

Должна иметь ты мнение какое.

Вон сколько тех, что гонят всё волну,

Вон против в интернетах сколько воя.

 

Любовь к стране старухи не видна,

Она в её душе, как за стеною.

Не водка горе — пьют всегда до дна,

И пьёт старуха горе со страною.

 

И как по мне, то кажется святой,

Пусть все года последние молчала.

Но вся заслуга у старухи той,

Что лодку, как другие, не качала.

Все когда-то

Все когда-то умрём,

Просто так предначертано свыше.

Кто-то ночью, кто днём,

Вздох последний чей громче, чей тише.

Кто-то в поле в бою,

Кто в застеленной шёлком кровати.

Ведь хотя бы вничью

Нам со смертью сыграть сил не хватит.

Кто нетрезвым в авто,

Кто от раны без анестезии.

Просто так, ну а кто

Ради жизни родных и России.

Муза

Заварит чай, одарит взглядом,

— Я спать пошла. Ты не скучай.

— И, если что, я буду рядом.

— Пиши и налегай на чай.

 

И он не спит. Он с ней согласен.

И как ты с ней не согласись.

Но результат к утру неясен,

Пусть рифма есть, но где там высь.

 

Сопела муза ночь в сорочке,

А он не спал который год.

Под свет Луны летели строчки,

Как тополиный пух в блокнот.

Больнее

Клин осветила красная заря,

И с неба песня льётся о разлуке.

И душу в клочья, честно говоря,

Рвут песни той курлычущие звуки.

 

Они над нами, но давно не тут,

Летят и держат клин по-строевому.

Но журавли те гнёзда не совьют…

И лишь крылом махнут родному дому.

 

Ушли в зарю и звук той песни стих,

Ты смотришь вслед, от чувств одних пьянея.

И как ни больно было слушать их…

Но им, что не вернулись, всё ж больнее.

Ложились строчки

Ложились строчки, как в кровать,

И получалось лучше, хуже.

Но мысли не было — поспать,

Болело на душе к тому же.

 

Гроза, не видно и Луны,

Лишь на столе пятно от света.

Углы загадочно черны —

Вся обстановка для поэта.

 

Бодрили рифмы, как этил,

Так к строчкам просто путь короче.

И лишь светильник в тьму светил,

Немой свидетель этой ночи.

 

В строке сквозит порою бред,

А следом разума открытье.

Где сам с собою тет-а-тет,

У не поэтов так в подпитье.

 

Глаза с бессонницы сухи,

С восходом в сон нырнёшь, как в кому.

Вот так и пишутся стихи…

А все считают по-другому.