А к тридцати, как правило, свой круг,
Отобранных в общении и в
сплетнях.
Легко понять, кто друг, а кто
не друг,
И исключить из круга тех,
последних.
Те, кто остались, словно бы
стена,
С такими хорошо, что в
радость, в горе.
И с ними незазорно пить — до дна,
Или при всех обняться в
коридоре.
Звонок мной в этот раз не
приглушён,
Нет поздравлений, следом с
часом трёпов.
Звонить сегодня редко телефон…
Кто раньше поздравляли, все в
окопах.
Кому оно, как ножиком по горло,
А как по мне, в году нет
лучше дня.
Без женщин на земле бы было
голо,
И холодно, пусть даже у огня.
Не каждый, из толпы, из
миллиарда,
Над тем подумав, всё-таки
поймёт,
Как мир прекрасен, где Восьмое
марта,
Как и весна, тянулись круглый
год.
Брось руки занимать свои
дубиной,
Деля одну планету меж людьми.
И подойди к единственной
любимой,
Без повода, так просто, обними.
Мы каждый один, но у нас переписка.
То слово и смайлик с улыбкой,
сердечко.
Сегодня же так, пусть друг к
другу не близко,
Но можно другому закинуть
словечко.
Соврать так легко — я стою на
балконе,
Хотя нет балкона, есть только
окошко.
А можно про город — сегодня в
Лионе,
Решила слетать в выходной на
немножко.
Мне пишет в ответ, что сейчас
в ресторане,
Не очень хотелось готовить,
на ужин.
Поют, не пойму, молдоване,
цыгане,
Зачем-то взял кофе, который
не нужен.
Седло от барашка «Мерло»
запиваю,
Подумать бы надо, что взять
для десерта.
Я вру, что колечко себе
выбираю,
Вот жду заключенья на камень
эксперта.
Конечно, друг другу сегодня
соврали,
Лион от меня и в бинокль не
видно.
А он всё меню подсмотрел в
сериале…
Он врал, я врала, потому не
обидно.
А вспомнишь было как —
сойдёшь с ума,
Мы были там, но так не
посходили.
Вокруг как кучи мусора дома,
Скелетами стоят автомобили.
Мы думали, что в чистую
вошли,
Вот только в окружении
оказались.
Мы были злы, мы были все в
пыли,
Мы к этим кучам мусора
прижались.
Когда казалось, всё идёт ко
дну,
И не прорваться как нам там
не жилясь.
Мы покурили тут на всех одну,
И потому ещё сильней
сплотились.
Мы прорвались сквозь этот
шквал огня,
Был чёрен воздух, словно пиво
«Гиннесс».
Не знаю даже, вынес кто меня,
А может даже я кого-то вынес.
Возможно, помогло нам
божество,
А может быть, нам помогло не
это.
Но помниться сильнее мне
всего,
Одна на всех, до фильтра, сигарета.
Которое ещё нам не разбили.
А время, как-то нехотя текло,
Горели урны и автомобили.
Ты думаешь, что это был
Париж?
Сейчас ты ошибаешься похоже.
Пока ещё по-русски говоришь,
А завтра за него дадут по
роже.
И слово стало проклятым «Майдан»,
Всего за день испошленное
ими.
Их лица были злы не по годам,
Такими старики бывают злыми.
У них на слух знакомым был
язык,
На русский слух немного комедийный.
К такому киевлянин не привык,
Что бывший коммунист, что
беспартийный.
А те перевернули всю страну
И вывернули тут же наизнанку.
А ночью отдавали дань вину,
Затем же убивали спозаранку.
И всё неслось, как тот
девятый вал,
Так строем шли крикливы и
ершисты.
Тут даже и ребенок понимал…
Они обыкновенные нацисты.
А знаешь, сколько раз смерть
мимо проходила,
Свистела или там жужжала в
небесах.
Спасала каждый раз неведомая
сила,
И жизнь, всё шла и шла, как
стрелки на часах.
И всё-таки когда вопросы
задаются,
Хотя день смерти знать — что
песня для глухих.
С посудою есть толк, купить за
сутки блюдца,
Пред тем, как разобьёшь
последнее из них.
Письма ты не пошлёшь о том: «Умру,
мол, завтра»,
Да глупо и писать такую
дребедень.
Раз воин и мужик, ни раз не
Клеопатра,
Откуда знать тебе про
следующий день.
Да по любому то, случится
пусть внезапно,
Чтоб пульс мой не скакнул
куда-нибудь за сто.
Ведь ясно что с большим я
больше крови капну,
А дырочка от пуль — не телом
под авто.
К тому же рассуждать о смерти
и не стоит,
Светлее и умней: как встречу,
обниму.
От мёртвого письмо, любое
лишь расстроит.
В кармане есть конверт, где адрес «никому».
Они были просто пьяны.
Счастливы, как не были сроду,
Пока не узнали цены.
Что есть настоящая драма,
Ни мне, ни тебе не узнать.
У Евы была, у Адама,
А наши, лишь повод орать.
Представь, что теряется
нечто,
Чего не познает никто.
Что жизнь вдруг их стала не вечна,
Числом на бочонке лото.
Внизу лишь три месяца лето,
Кончается жизнь у могил.
А знал бы, чем кончится это…
Адам — то бы древо срубил.
Пора-пора ей шепчет солнце в
ушко.
И вместо снега дождик с неба
льёт.
Она молчит, что скажешь тут
на это,
За ней весна стоит, а следом
лето.
Такой в природе вот
круговорот.
Да люди окончательно уходят,
А время года только
хороводит.
Жаль, не у нас так, честно
говоря.
Пройдёт весна, за ней жарища
лета,
За спинами маячит осень где-то…
Зима же ждёт прихода декабря.
Достанем снова шубы, шарфы,
шапки,
И с холодом начнутся игры в
прятки.
И дым польётся струйкой из
трубы.
Зимою можно не беречь фигуру,
Съесть целый торт в охотку
или сдуру,
Мы в холода на сладкое слабы.
Никому и на хер я не нужен,
И моя с ошибками строка.
Снова ночью рифмами разбужен,
И пишу, увы, не на века.
И который год так снова,
снова,
Лист мараю я как идиот.
И за словом пишется мной слово,
В строчки, что никто и не прочтёт.
Небо в сером, полное печали,
Даль для нас, а для кого-то
близь.
Близь для тех, кто нынче
замолчали
И по райским кущам
разбрелись.
Райских яблок эти заслужили,
Нам служить до кущ ещё служить.
Из атаки выходить, как в
мыле,
То есть выживать и как-то
жить.
Пусть не кущи, только лучше
всё же,
Предаваться на земле мечтам.
И мечтал я под обстрелом лёжа…
Зная, погуляю я и там.