Полегчает

Нам здесь не полегчает никогда,

И будет точно так давить на плечи.

Всё будет также, хоть воюй года,

О лёгкости не может быть и речи.

Нельзя привыкнуть к смерти не своей,

Да и к своей никто не привыкает.

Она не запоёт, как соловей,

Когда свою косу в тебя втыкает.

Ну это ладно, это впереди,

И сделать шаг ещё успеем к мраку.

А вот сейчас достали так дожди,

Попробуй, если дождь, идти в атаку.

А полегчает только лишь тогда,

Да непременно точно полегчает.

Как наконец вернёмся мы туда,

Где проводили, а сейчас встречают.

Конфеты

Большой человек, но детство, когда-то давно, но было,

Коленки в болячках, также разбитый качелей нос.

Сейчас всё не так, конечно, умылся французским мылом,

И кажется, что до счастья, как мало кто, он дорос.

 

В десятке шагов от двери лоснится его машина,

Он даже на ней не едет — служебная подойдёт.

Помашет ему в окошко прекрасная половина,

Везут его на машине и явно, не на завод.

 

А вечером, как обычно, почти ресторанный ужин,

Бокал вина из подвала, чтоб был поспокойней сон.

Конечно, он состоялся, и даже жене он нужен,

В которую он когда-то, уверен, что был влюблён.

 

А сны по ночам уводят в такие большие дали,

И сниться ему конечно, что теплится в глубине.

А значит, опять конфеты, что в детстве ему не дали,

Сегодня с зарплаты может купить он их тонны две.

Вагонный разговор

Был поезд. Отходил вокзал.

Под водку с курицей… Не стыдно

Что на душе всё рассказал

Аж до исподнего всё видно.

Ты выйдешь, следом выйдет он,

Проводнику оставив тару.

И дальше двинется вагон,

Искать очередную пару.

Довольно слышали они,

Не наберётся и в читальнях.

От пустословья и брехни,

И до речей исповедальных.

И повелось так с давних пор,

Ведь не осудят, не повесят…

Хотя вагонный разговор,

Порою тянет лет на десять.

Двое

Небогатым жизнь виднее,

Больше солнышком согрет.

А тебя же батарея,

Греет в доме много лет.

 

Жизнь у них в обнимку с небом,

Между вами стен рубеж.

Он счастлив и с чёрных хлебом,

Ты и белый-то не ешь.

 

Посчитать — отличий много,

Всё итожится одним.

Ты по праздникам у Бога,

Он живёт всё время с ним. 

Праздничная тишина

А к тридцати, как правило, свой круг,

Отобранных в общении и в сплетнях.

Легко понять, кто друг, а кто не друг,

И исключить из круга тех, последних.

 

Те, кто остались, словно бы стена,

С такими хорошо, что в радость, в горе.

И с ними незазорно пить — до дна,

Или при всех обняться в коридоре.

 

Звонок мной в этот раз не приглушён,

Нет поздравлений, следом с часом трёпов.

Звонить сегодня редко телефон…

Кто раньше поздравляли, все в окопах.

Восьмое

Кому оно, как ножиком по горло,

А как по мне, в году нет лучше дня.

Без женщин на земле бы было голо,

И холодно, пусть даже у огня.

 

Не каждый, из толпы, из миллиарда,

Над тем подумав, всё-таки поймёт,

Как мир прекрасен, где Восьмое марта,

Как и весна, тянулись круглый год.

 

Брось руки занимать свои дубиной,

Деля одну планету меж людьми.

И подойди к единственной любимой,

Без повода, так просто, обними.

Переписка

Мы каждый один, но у нас переписка.

То слово и смайлик с улыбкой, сердечко.

Сегодня же так, пусть друг к другу не близко,

Но можно другому закинуть словечко.

Соврать так легко — я стою на балконе,

Хотя нет балкона, есть только окошко.

А можно про город — сегодня в Лионе,

Решила слетать в выходной на немножко.

Мне пишет в ответ, что сейчас в ресторане,

Не очень хотелось готовить, на ужин.

Поют, не пойму, молдоване, цыгане,

Зачем-то взял кофе, который не нужен.

Седло от барашка «Мерло» запиваю,

Подумать бы надо, что взять для десерта.

Я вру, что колечко себе выбираю,

Вот жду заключенья на камень эксперта.

Конечно, друг другу сегодня соврали,

Лион от меня и в бинокль не видно.

А он всё меню подсмотрел в сериале…

Он врал, я врала, потому не обидно.

Одна на всех

А вспомнишь было как — сойдёшь с ума,

Мы были там, но так не посходили.

Вокруг как кучи мусора дома,

Скелетами стоят автомобили.

 

Мы думали, что в чистую вошли,

Вот только в окружении оказались.

Мы были злы, мы были все в пыли,

Мы к этим кучам мусора прижались.

 

Когда казалось, всё идёт ко дну,

И не прорваться как нам там не жилясь.

Мы покурили тут на всех одну,

И потому ещё сильней сплотились.

 

Мы прорвались сквозь этот шквал огня,

Был чёрен воздух, словно пиво «Гиннесс».

Не знаю даже, вынес кто меня,

А может даже я кого-то вынес.

 

Возможно, помогло нам божество,

А может быть, нам помогло не это.

Но помниться сильнее мне всего,

Одна на всех, до фильтра, сигарета.

Они обыкновенные…

Всё слышно было и через стекло,

Которое ещё нам не разбили.

А время, как-то нехотя текло,

Горели урны и автомобили.

 

Ты думаешь, что это был Париж?

Сейчас ты ошибаешься похоже.

Пока ещё по-русски говоришь,

А завтра за него дадут по роже.

 

И слово стало проклятым «Майдан»,

Всего за день испошленное ими.

Их лица были злы не по годам,

Такими старики бывают злыми.

 

У них на слух знакомым был язык,

На русский слух немного комедийный.

К такому киевлянин не привык,

Что бывший коммунист, что беспартийный.

 

А те перевернули всю страну

И вывернули тут же наизнанку.

А ночью отдавали дань вину,

Затем же убивали спозаранку.

 

И всё неслось, как тот девятый вал,

Так строем шли крикливы и ершисты.

Тут даже и ребенок понимал…

Они обыкновенные нацисты.

Письмо никому

А знаешь, сколько раз смерть мимо проходила,

Свистела или там жужжала в небесах.

Спасала каждый раз неведомая сила,

И жизнь, всё шла и шла, как стрелки на часах.

 

И всё-таки когда вопросы задаются,

Хотя день смерти знать — что песня для глухих.

С посудою есть толк, купить за сутки блюдца,

Пред тем, как разобьёшь последнее из них.

 

Письма ты не пошлёшь о том: «Умру, мол, завтра»,

Да глупо и писать такую дребедень.

Раз воин и мужик, ни раз не Клеопатра,

Откуда знать тебе про следующий день.

 

Да по любому то, случится пусть внезапно,

Чтоб пульс мой не скакнул куда-нибудь за сто.

Ведь ясно что с большим я больше крови капну,

А дырочка от пуль — не телом под авто.

 

К тому же рассуждать о смерти и не стоит,

Светлее и умней: как встречу, обниму.

От мёртвого письмо, любое лишь расстроит.

В кармане есть конверт, где адрес «никому».