Дети

Одинаковы дети,

Эдак лет до пяти.

Знать, кем будут на свете,

Ещё годы расти.

Но примерно отсюда,

Лепим их естество —

Тот вон будет Иуда,

Что предаст вон того.

Мы потом в удивлении,

Как мог низко упасть?

И глаза пусть оленьи,

Но клыкастая пасть.

Будет сложно

Не спасает ствол в роще,

Или те же кусты.

Тем, конечно же проще,

Кто со смертью на ты.

 

Всё не так уж и сложно,

Чем сама нейросеть.

Выжить тем лишь возможно,

Кто готов умереть.

 

Если с первого буха,

Ты к земле, как в кровать,

Будет сложно, братуха,

Здесь тебе выживать.

 

В том упрёка лишь долька,

Смерть сам видел свою.

Не представить их сколько,

Гибли в первом бою.

Проза и стихи

И будет темень даже днём,

А значит меньше благ.

То мы Победу всё куём —

Вы помните Рейхстаг?

 

Одарим всех по их делам,

Раздавши что кому.

Не свет мы выключили вам,

А вы включили тьму.

 

Мы помним ваши все хи-хи,

И смерти похвалы.

С того и проза, и стихи…

Про вас обычно злы. 

Поля

А то, что всё не кончится добром,

То изначально было так понятно.

Такое не запрячешь под ковром,

И бурые не застираешь пятна.

 

Вкруг городов вон сколько их лежат,

В химеру твердо верящие слепо.

От стариков, и вниз — до салажат,

В полях одни могилы вместо хлеба.

 

Решившие — решает всё народ,

Что к лучшему, где бьют горшки и блюдца.

Но в мире всё совсем наоборот,

Нет ничего страшнее революций.

 

Их ветер так безжалостно свиреп,

Что мёртвым позавидуют живые.

И там, где колосился раньше хлеб,

Лишь плещут флаги жёлто-голубые.

Белый с чёрным

Раздетые деревья без стыда

Стоят, но хоть снежком прикрыло небо.

Застыла в возмущении вода —

Какое тут засилье ширпотреба.

Неужто чуть цветного не нашлось,

Как будто бы все в простыни одеты.

И где былая красота у роз,

И где листва, и многое что — где-ты?

Все виды стали, ну совсем не те,

Неплохо бы пройтись им по гримёрным.

Не видит красоту, что в простоте,

Где цвета два, где только белый с чёрным.

Не будет

 Уже и не будет красиво,

И волос совсем не растёт.

Жизнь лучшая отголосила,

Теперь же не лучшая ждёт.

В которой не очень-то света,

В которой и с горкою тьмы.

Всё в целом не так вообще-то,

Дороги и те не прямы.

Не солнышко, боли разбудят,

На сотом хоть будь этаже.

Не будет, не будет, не будет…

Не будет светлее уже.

Весна как

До земли в снегу всё дыры,

Да и снега-то того.

Туфли рано — будут сыры,

Хоть идти-то тут всего.

 

Ночью холод, утром жарко,

Каждый день всё кувырком.

Есть тюльпаны для подарка,

В парках ландыши кругом.

 

И в душе бушуют бури,

От юбчонок тех, что до…

Хоть иди глаза зажмурив,

Попадая под авто.

 

Солнце греет — радость наша,

Ранний цвет щекочет нос.

То весна, как дядя Саша,

Что напьётся и в разнос.

Всё что осталось

Время разбрасывать камни закончилось быстро,

Правда, с них «нечего» было потом собирать.

Все от бандеровца и, чёрт возьми, коммуниста,

Дружно решили совместно ломать и скакать.

Разум, он если и был, алкоголиком дрыхнул,

Слюни пускал, всё во сне на кого-то храпя.

Парня из «Беркута» помнишь, что факелом вспыхнул,

Он защищал в это время тебя от тебя.

Миру плевать, много видел он праздников, драм ли,

Лозунги глупые, речи, что очень странны.

После прыжка приземлился на пепел и камни…

Всё, что осталось тебе от когда-то страны.

Снег

Снег заметает все тропинки,

Чтоб мы друг друга не нашли.

То Бог, как в прошлом, по старинке,

Разводит наши патрули.

 

Чтобы не бились мы друг с другом,

Не убивал чтоб брата брат.

Что мы сошлись, как камень с плугом,

Считает каждый виноват.

 

За то «безбожники» эпитет,

Он нам присвоил в темноте.

Как снег закончится, увидит…

Что рушат храмы только те.

 

Дождётся солнышка в зените,

И пальцы в кулаки сожмёт.

Прошепчет: «Русские — дожмите!» …

И снега больше не пошлёт.

Не время

Нельзя быть верным никогда наполовину.

Когда война, когда беда, не тычь ты в спину.

 

Где жизнь со смертью на кону, и волос дорог.

Всегда поддерживай страну, без оговорок.

 

Совсем неважна правота, для груза двести.

И мы сильнее лишь тогда, когда мы вместе.

 

Победа будет — разберём, где мы не правы.

Не время править под огнём свои Уставы.

Дом

Здесь не страшно, не робко,

Пусть вокруг маета.

Дом мне словно коробка,

Для того же кота.

 

Что мне чья-то свирепость,

Что мне волны невзгод.

Дом, по сути же, крепость,

И согласен в том кот.

 

В нём не кисло, не пресно,

Не сказать сладко чтоб.

Стол, потёртое кресло,

А вокруг хоть потоп.

 

Будь сто раз неумёха,

Не умея летать.

Жить здесь в целом неплохо,

И легко умирать.

В культуре

С опущенною головой понуро,

Хожу не день, не два — который год.

Поскольку современная культура,

То матом кроет, то в лицо плюёт.

 

В театре вон артисты, как на пляже,

Не лучше и на сцене у певцов.

Культурнее сосед, напившись даже,

До белок и чертей в конце концов.

 

И с каждым днём такого больше, больше,

Нам видимо пока не до того.

Но как дойдём мы до границы Польши…

В культуре нужно, видно, СВО.

Мысль

Бестелесна, воздушна, тонка

Мысль, однако же давит как камень.

Задавить может и мужика,

Без верёвки, одними руками.

Не поделаешь с ней ничего,

В черепной что засела коробке.

Мысль она хоть и не существо,

Но способна глодать или к трепке.

И борюсь вроде с ней, как могу,

Только, как не стараясь, не скину.

И тогда я от мысли бегу,

Но она так и дышит мне в спину.

На самом деле

Кто воздуха, кому-то дым вдохнуть,

И потому различные заботы.

А значит, различается и путь —

За хлебом кто, кому — на пулемёты.

Оно ведь так, оно всё время так,

Ничто между собой не совпадает.

Мгновенно кто-то мрёт в пылу атак,

Кто от похмелья дома умирает.

За разницу не очень упрекнёшь,

Кому какая выпала планида.

В бою обычно гибнет молодёжь,

Так повелось, пожалуй, с неолита.

Поймёшь, есть исключения и в том,

Когда посмотришь пьянку в Куршевеле.

Сравнив их с теми, что ползут пластом,

Мужчины, кто ползут на самом деле.

Когда-нибудь придём

Жизнь наша вечной не бывает,

Да просто быть не может так.

Всё время кто-то умирает,

В постели кто, в пылу атак.

 

Смерть — это как задернуть штору,

И раствориться в темноте.

Кому вот-вот, кому нескоро,

Не избегут ни те, ни те.

 

Для всех наступит эта дата,

Кому-то в ночь, кому-то днём.

Но к вам, ушедшим всем когда-то,

Мы все когда-нибудь придём.

 

И распахнувшись в небе синем,

Нас примет всех дверной проём.

Кого-то встретив там, обнимем…

Кого-то мимо мы пройдём.

Мариуполь и ….

Сейчас посмотришь — отличий много,

Вот Мариуполь — газон, цветы.

А в городишке, где «перемога»,

Как село солнце — срок темноты.

 

Дома полезли грибами в небо,

Из окон море, полоской пляж.

То Мариуполь, а там, где «треба»,

Теперь лишь серость, до боли аж.

 

Дошли до точки, той — невозврата,

Уже который, похоже, год:

Сплошная «дупа», сплошная «зрада»,

А Мариуполь весной цветёт.

Блиндаж

Раз на время, то быт тут не очень,

Но на месяц достаточно так.

Лишь накат без протечек и прочен,

Словно щит от воздушных атак.

 

Окон нет, значит, нет занавесок,

За стеною суглинок-земля.

Свет от лампы фитильной не резок,

Он всего не столкнутся чтоб для.

 

Пусть на стенах и сыро, и голо,

Доски нар заменяют кровать.

Но в углу Чудотворец Никола,

Не уставший бойцов здесь спасать.

Свет

Ничто не просто так на свете,

Бессильны тут мольбы.

Того не знают только дети,

А также кто тупы.

 

И вам сегодня прилетело,

И свет затем погас.

И холодит морозом тело,

За светом тухнет газ.

 

И даже обоснуем это —

Сплошную скажем тьму.

Поскольку вы не войны света,

То свет вам ни к чему.

 

И с кем вам быть, вы выбирали,

За выбор и ответ.

Прошлись ногами по морали,

Вам выключили свет.

Разговоры

Как обычно, разговоры пьяные,

Не всегда бывают, чтоб про баб.

Перестали быть мы обезьянами,

Значит, и ума иной масштаб.

 

То есть здесь вопросы философские,

Или про политику они.

Что-то про реформы горбачёвские,

И другие проклятые дни.

 

Следом за сто граммов, хлеб и шпротину,

Дальше разговоры обо всём.

Ты спросил, за что люблю я Родину,

Я тебе ответил, что за всё.

Много ли, мало

Жили мы сколько — так много ли, мало,

Это смотря как судить и считать.

Сколько напротив с дубиной стояло,

Чтобы любовь у тебя отобрать.

 

Или чуть-что — мы в проулок шагали,

Сами спасались, оставив её.

Мы же, презрев все законы морали,

Шли застирать от позора бельё.

 

Много ли, мало, так сколько мы жили,

Видно, по-разному сбоку, с торца.

Будет годами ходить кто к могиле…

Значит, был кто-то любим до конца.