Из форточки холодом дуло,
Блестел незамёрзший канал.
Он думал, он думал, он думал,
А если точней вспоминал.
Про годы, сгоревшие в
прошлом,
Мельканье событий и лиц.
Всё это казалось киношным,
И сотканным из небылиц.
Чуть ныли заросшие раны,
Вдогонку, что память не врёт.
Война начиналась так рано,
Ему шёл тринадцатый год.
Он летом ушёл в партизаны,
Из мальчика стал мужичок.
Набиты патроны в карманы,
И лента груди поперёк.
Война никого не жалела,
Ей в целом на возраст
плевать.
В начале, ещё неумело,
Старался в бою выживать.
Вот в память как льдиною
влезло,
Тот день, когда взяли его.
Большое и чёрное кресло,
И чёрное в нём существо.
Оно то кричало, то било,
Затем обливало водой.
И даже запахло могилой,
Как пахнет цветами весной.
А следом в подвале недели,
С надеждой, что тлела в душе.
И как оказался в постели
В землянке, не помнит уже.
С боями дошёл до Варшавы,
Там встретил семнадцатый год.
Воронки, окопы, каналы,
Прямая атака, в обход.
К Победе был среднего роста,
А дальше посёлок, совхоз.
Где жить то и не было просто,
Коль возраст в душе перерос.
О том не рассказывал в
школах,
Героев и так-то полно.
Просили о годах тяжёлых
Он некал, то было давно.
Заря за окошком зарделась,
И боль чуть утихла в душе.
И спать ему вроде хотелось…
Был страх — не проснётся уже.
***
В стихе нет ни грамма морали,
О тех — на щите, со щитом.
О них, что за нас умирали.
Живых, что молчали потом.
