Те же самые всегда.
Как на выцветшем этюде,
Где рабы и господа.
Сцена та же на манеже,
Трамп теперь, а был Адольф.
И пираты даже те же,
Но играют, правда, в гольф.
Время катится, но люди,
Кто сберечь, а кто украсть.
Часть склоняются к Иуде,
А к Христу другая часть.
Был домик совсем невелик.
Но, видимо, также у Бога,
Порожек, на нём половик.
Молчал, но всегда улыбался,
Часами сидел у пруда.
Как дом сиротою остался,
Так стала деревня пуста.
Теперь здесь не встретишь
улыбки —
До смеха ли, жизнь нелегка.
Лишь следом за пьянками
сшибки,
Где правда течёт с кулака.
В тот день, как его хоронили,
С утра была странной заря.
Со звонницы вдруг зазвонили…
Пусть не было там звонаря.
Не забудет, не простит.
Только мы его не слушаем,
Просто делаем лишь вид.
Встав пораньше, где-то в
восемь,
Проявляем сразу нрав.
Только молимся и просим,
Ничего взамен не дав.
Он послушает. Прощает,
Но ведёт всему учёт.
Ничего не обещает…
Но нет, нет, а всё ж даёт.
И в том её проглядывалась
сила.
Причёски на деревьях вороша,
Порошей по утрам уже чудила.
По кромке застеклила берега,
И стали парки, рощи безголосы.
Чуть поиграет, там уже пурга,
Чуть посмеётся, там уже
морозы.
Потреплет нервы, крыши у
домов,
Без этого куда — она же дама.
Пощёчины морозов будь здоров,
И беспорядок снежного
бедлама.
Всегда ты нос держи по ветру
с ней,
Бывает, что неделю всё
заносы.
Обрезаны часы с краёв у дней,
И трезвенники даже красноносы.
Всегда она такая вот, зима,
С начала и до самого финала —
Что хочет, то не знает и
сама,
И испокон — то даже и не
знала.
Но также не спеша она уйдёт,
Мешая за окошками сезоны.
Ломаясь, затрещит на речке
лёд,
И зеленью покроются газоны.
После третей по ноль пять.
На словах за мир боролся —
Сколько нам ещё стоять?!
Не пора бы супостата,
Нам на вертел наколоть.
(Выступление здесь сжато),
С трёх часов одна щепоть.
Он описывал цветисто,
Зацепил в размахе бра.
Говорили же таксисты,
Что давно уже пора.
Он кричал: "В начале
надо,
Бить в районе Фаберже"…
Так к весне, гляжу, рассада
Не нужна совсем уже.
Не поддаётся терапии.
Другие лезут по трубе,
Освобождая часть России.
Посмотришь фото (тех в
трубе),
В пути тяжёлом, грязном,
длинном.
Ползти и завтра не тебе,
А лишь ходить по магазинам.
Но ты об этом лишь прочтёшь,
Спокойно, щурясь близоруко.
И пробормочешь: «Круто, что ж»,
И позабудешь тут же… сука.
Откроешь фото голых баб,
Чтоб разрядить свою истому….
Тебя туда на день хотя б,
И ты читал бы по-другому.
Шторы, видно, зря висят.
Я б поспал ещё немножко,
Мне ж давно за шестьдесят.
Но щекочет щёку лучик,
Мол, вставать давно пора.
И, как жизни подкаблучник,
Поднимаюсь в шесть утра.
Встал. Позавтракаю плотно,
Сам себе: гулять айда.
Жизнь идёт, но неохотно
И бывает не туда.
Все мы не такие,
Каковы снаружи.
Хороши, плохие,
Кто-то лучше, хуже.
Чтобы не убого
Выглядеть, бодришься.
И, не веря в Бога,
Ты его боишься.
Такова натура,
Наша вообще-то.
Правда, только сдуру,
Ты признаешь это.
Работа, отдых, разговоры.
И шёл по правой полосе,
Туда-сюда бросая взоры.
Её увидел как-то раз,
И сразу всё переменилось.
Недолго, думал, всё у нас.
Но бесконечно это длилось.
Так много, много, много дней,
Ты не испытывал покоя.
Где мысли только лишь о ней…
А было у тебя такое?
Сад января как будто не
боится —
Как яблоки на ветках снегири.
Как абрикосы жёлтые синицы.
Под снегом спит зелёная
трава,
Не умерла, а только лишь
уснула.
Зима же дышит холодом едва,
И пишут ей сегодня дни
прогула.
Зима приходит только дня на
три,
Оно скорей похоже на
пробежку…
Чирикают синицы, снегири,
Сезон — весна и осень вперемешку.
Такое есть в России — это юг,
Места довольно, скажем,
неплохие.
Где ветер только вместо
снежных вьюг,
И о зиме вас гложет
ностальгия.