Написал я как смог Александр Сидоровнин
Что ж читатель – глумись.
Знаю путаный слог,
Но такая и жизнь.
В играх всё на белый, красный,
Дед компанию делил.
Красным всякий был согласным,
Белым — кто ему не мил.
В те года, что к нам поближе,
На фашистов и своих.
Быть советским — пик
престижа,
Он покруче остальных.
После были ваххабиты,
Против наших же опять.
Были первые побиты,
За игру раз двадцать пять.
Время смыслом хороводит,
Уходя сквозь решето.
Кто российский? Все выходят…
Кто в бандеровцы? Никто.
В день, когда с тобою расставались,
Ты сказала — вечной нет
любви.
На прощанье не поцеловались,
Разойдясь, как в море
корабли.
По проспекту вправо ты
рванула,
И куда-то прямо я пошёл.
На душе средь городского гула,
Стало мне совсем нехорошо.
Выпив двести граммов в
чебуречной,
Чувствуя себя — хоть в гроб
ложись.
Согласился, что любовь не
вечна…
Но бывает та, что на всю
жизнь.
Здесь серые снега и дождики
не чище,
И даже тишина на душу давит
так.
А до победы нам идти ещё три
тыщи,
Как прадеды всё шли когда-то
на Рейхстаг.
А смерть от крови здесь пьяна
как самогонщица,
И ты сегодня жив скорее
вопреки.
Надеешься на то, что это всё
закончится,
Но чтоб не как в любви у
гробовой доски.
Вернёшься ты домой, там будет
по-другому,
Где нервы будет всё трепать
один лишь ЖЭК.
Где будет тишина, как прежде,
невесома,
Прозрачным будет дождь и будет белым снег.
И надежд не утратили —
Каждых десять минут,
Смотрят жёны и матери,
Там свои не идут?
Пережиты и пройдены,
Годы, словно редут.
Но защитники Родины,
Всё никак не идут.
Боль в душе Хиросимою,
Нестерпима почти.
Но не могут родимые,
Без Победы прийти.
Срок не знают заранее,
Если путь не прямой.
И у них ожидание…
Дня, когда им домой.
Война там, где плоть вырывает кусками,
Где взрывом тебе твой ломает
скелет.
Война — это где все враги,
кто не с нами,
Где смерть иль победа,
другого там нет.
Война, где не будет красивой
картинки,
Где фото с улыбкой — в письмо
для родных.
Где жизни считает всё смерть
без запинки,
В атаках дневных и обстрелах
ночных.
Война, где соврут нам о том,
что нестрашно,
Откуда ж седины, конечно, молчок.
Насколько ужасно, когда в рукопашном,
Ты видишь врага стекленеет
зрачок.
Из карманов не слыхать купюры хруст,
Задаюсь вопросом: «А купюры были?»
Я в смятении запутавшихся
чувств —
Их потратил, иль ещё не
заплатили?
Это старость, это старость,
боже мой,
Не понять такой проблемы
молодому.
Часто думаешь, что ты идёшь
домой,
Но шагаешь по дороге, что не
к дому.
Стволом был прикрытым ты
вроде,
Но телом осколок нашёл.
В атаке, военном походе,
Не может быть всё хорошо.
А вот зацепила Олега,
С ним вяжем мы жгут на бедре.
Здесь часто осколков, как
снега,
Что в зимнюю ночь в декабре.
Стреляешь и быстро, и метко,
Но бой — это не Голливуд.
Скорее, он часто рулетка,
Что в мире все русской зовут.
А в окошко бьётся муха,
Чтобы скрыться от жары.
Солнце светит. Лето. Сухо.
Словно вымерли дворы.
Я смотрю через окошко,
На картинку-пастораль.
Хоть бы брызнуло немножко,
Тучек нет, чего и жаль.
Надо выйти, прогуляться,
От жары боюсь помру.
В шестьдесят пора бояться,
Лето даже поутру.
Вдоль дороги на газонах,
Кошки нежатся в тени.
Среди розовых бутонов,
И стрекозьей трескотни.
В кроне вороны галдели,
Солнце шарило лучом,
День прекрасен. Все при деле…
Только я как не причём.
Смог добраться к магазину,
Скажем очень никакой.
И живым наполовину,
Докатил едва домой.
Вновь к окну, там та же муха,
Выбивается из сил.
Солнце светит. Лето. Сухо.
Пожалев её, пустил.
В городке небольшом развернуться никак,
И совсем не видна перспектива.
Не выходят ни танго, ни вальс,
не выходит гопак,
Ты танцуешь совсем некрасиво.
Бросив всё, поскорее езжай в
Петербург,
И наступит в судьбе перемена.
Там плохому танцору поможет
хороший хирург,
И наладится всё непременно.
Из боя сколько не вернулось,
Мы ходим кромкой бытия.
Вот смерть косою замахнулась,
Но чуть пригнулась жизнь
твоя.
Ни отпеванья, ни кадила,
И всё как прежде понеслось,
Наклона этого хватило,
И не пошло всё вкривь и
вкось.
А ведь не камня, ни порожка,
Запнулся непойму за что.
Подставил видно Бог подножку,
Ну что ж спасибо и за то.