По разным главам

Как у Толстого сейчас вполне,

Меж глав о мире, война посменно.

Живём мы в мире, и на войне,

При всём при этом одновременно.

Один в окопе, другой же в парк,

Тот на свиданье, второй в атаку,

У дам всё тоже, та Ж. д’Арк,

А эта в слёзы увидев драку.

Одна страдает — сейчас одна,

Другая тащит бойца по травам.

Как у Толстого, где мир, война,

Всех раскидало по разным главам.

Не знаешь о чём

Было всё, как всегда,

Как обычно, где с ней.

И плескалась вода,

Билась в груду камней.

 

Ветром путалась прядь,

И в душе был бардак.

Так не смог я понять,

Что я сделал не так.

 

Ни полслова — ушла,

Чувства плещут на дне.

Вот такие дела,

Непонятные мне.

 

Словно штора окна,

Запахнулась и мрак.

И не знала она,

Что я сделал не так.

 

Может лучше не знать,

Что я был не причём.

Разве можно сказать,

Коль не знаешь о чём.

Не имеешь права

Сегодня жизнь особенно контрастна,

Где вой сирен, сквозь звон колоколов.

Понятнее — живёшь, что не напрасно,

Накал борьбы за жизнь, так — будь здоров.

 

Да это чувство явственней в окопах,

Но и в тылу, когда идёт налёт.

Где ПэВэО, что в небушке похлопав,

О бое представление даёт.

 

Всё то напоминает — все мы тленны,

И так оно почти по всёй стране.

В коктейле, что из звона и сирены,

Не чувствуешь, что где-то в стороне.

 

Ты между — Храм Господень где-то справа,

Вот слева ПэВэО начнёт стрелять.

Не может ты и не имеешь права,

Ты где-то там в сторонке постоять.

И всё

Это всё потом — прикид, расчёты,

И с учётом всех там перспектив.

В юности не думают, а кто ты,

В юности любовь — сплошной наив.

 

В ноль бы ободрали небосклоны,

И переловили б всех жар-птиц.

В юности любовь — то не гормоны,

Искренность скорее без границ.

 

На вопросы — Что в ней? — отвечая,

Мы такие глупости несём.

В юности любовь она такая:

Просто я люблю её и… всё.

Всё больше понимать я стал

Всё больше понимать я стал кота,

Что посреди уйти мог разговора.

Тональность, тема, видимо не та,

А может просто не хотелось спора.

Что препираться с кожаным мешком,

Он в этой жизни понимает мало.

Кот уходил с презрением, молчком,

На глупость слов ответить не хватало.

Пока ещё земля оголена

Пока ещё земля оголена,

Травинки пробиваются местами.

Сегодня же Великая страна,

Победы день отметит вместе с нами.

 

У каждого есть фото на парад,

Что радуют и чем-то огорчают.

Коробочки для с патиной наград,

Которые сегодня не вручают.

 

Медали, что за наши города,

А вот за европейскую столицу.

Надеялись они, что — никогда,

Всё это вот уже не повторится.

 

Почти-что в каждом городе огонь,

В звезде горит, что в память о далёком.

Как будто крик: «Не вздумай. Нас не тронь»,

«Тебе же это просто выйдет боком».

 

Ну что, давай три раза по полста,

Май. День девятый. Многое что значит.

Мне кажется, что это неспроста,

Что по весне у нас берёзы плачут.

Достали

Достали. Всё обратно развернём.

И заберём все ранние подарки.

И как святой Георгий, что копьём,

Добьём, чтоб не спасли их санитарки.

 

Кто жив, езжайте, доставайте тех,

Что, в общем-то, и всё затеял это.

У них пока ужимочки и смех,

Считают смерти наши брутто-нетто.

 

Они ещё не знают, с кем пришлось,

Связаться им с той стороны и этой.

Свидомые пройдутся словно лось,

Парижским парком, Венской опереттой.

 

Кто их взрастил, тот их и забирай,

Тех, чей герой Бандера и Мазепа.

Они весь ваш тот европейский рай,

Так запросто опустят до вертепа.

 

А русский что, он будет даже рад,

Освобождён от смены скотобоен.

Что злобный, даже безголовый брат…

Был наконец на западе устроен.

 

Чуть выше раны я жгутом стяну —

Остановить алеющую жижу.

Но бывшую когда-то ту страну,

Возможно только в страшном сне увижу.

И под дождём

Наступит осень, следом и бронхит,

И станет голос на два тона ниже.

И не поймёшь, о чём он говорит,

Как-будто ты в Берлине иль в Париже.

 

И снова будут куртки и плащи,

И без зонта не выскочишь наружу.

Погода — хоть бельё в ней полощи,

И обходи на десять метров лужу.

 

Зато не бьёт давление жара,

Пока и на термометре не стужа.

И не решишь, а лучше ли вчера,

А может, всё же летом было хуже.

 

Дождь за дождём, такая скукота,

Тут пожалеть лишь стоит ленинградца.

Влюблённых, кроме… Эти, как всегда…

И под зонтами будут целоваться.

 

Ах, где мои родные двадцать пять,

Где бесшабашность глупая, пацанья.

Когда на дождь мне было наплевать,

Ведь через час назначено свиданье.

Так хотелось

Он приехал, но не сам,

Как живой, казалось.

Положили к образам,

То, что лишь осталось.

 

На прощания два дня,

Там прощальный ужин.

Брал он броник у меня,

Видно, тот не сдюжил.

 

Август, колокольный звон,

Жизнь прекрасна. Боже…

Так хотелось, чтобы он,

Радовался тоже.

Две щеки

«Ударят в правую щеку,

Подставь же левую.

Будь милосердным ты к врагу».

Господь, всё сделаю.

 

И сей закон я соблюдал,

С моей державою.

Когда по левой кто-то дал,

Вслед ставил правую.

 

Как понимаю всё соблюл,

Как было сказано.

Врагу сбиваю пыль со скул —

Страной приказано.

 

Но возмутился тут Господь —

«Ты издеваешься?!

Ты теребишь чужую плоть,

Не подставляешься»!

 

Нет не совету вопреки,

Соблюл всё въедчиво.

Но у меня лишь две щеки…

Подставить нечего.